Сколько стоил в начале XX века граммофон? Какие ценные металлы искали в швейных машинках «Зингер»? И в какой битве добыл один из наших казаков трофейную саблю? Об этом могут рассказать старинные вещи.
Когда мы видим в музеях экспонаты, то легко представить, что в таком хорошем виде они и дошли до нас спустя годы и века. Но на самом деле зачастую за каждым предметом кропотливая работа по восстановлению — и уникальные вещи нередко находят чуть ли не свалке. Восстановлением и сохранением свидетельств прошлого занимаются реставраторы — неофициально их называют «музейными врачами».
Особенности своей профессии нам раскрыл заведующий отделом реставрации Государственного исторического музея Южного Урала Николай Меркулов.
По цене 3-5 коров
Эльдар Гизатуллин, chel.aif.ru: — Какие именно специалисты работают над реставрацией?
Николай Меркулов: — Наш отдел был основан в 2006 году, сразу после того, как музей переехал в новое здание. В следующем году у нас будет юбилей — 20 лет работы. В отделе восемь человек. Среди них реставратор археологического металла Алексей Шапиро, реставратор по керамике, стеклу и фарфору Стефания Докучаева, я — реставратор металла музейного хранения, Иван Долгов, который занимается реставрацией мебели, также есть реставратор книжных переплётов, таксидермист — один из старейших сотрудников музея, художник-фотограф Ольга Григорьевна. Она понимает и знает, как надо сфотографировать предмет, чтобы лучше его представить на всех этапах реставрационной работы.
— Увидел, что одна из недавних ваших работ — восстановление граммофона. Кстати, чем граммофон отличается от патефона?
— Патефон — это больше торговое название по фирме «Патэ», а граммофон — название более обобщённое для механического проигрывания пластинок. Кроме того, патефон более компактный, а у граммофона есть большой раструб-труба. Значимым отличием является положение мембраны: в патефоне она поставлена своей плоскостью перепендикулярно к продольной оси тонарма, а в граммофоне параллельно.
Вместе с Иваном Долговым мы проделали большую работу по восстановлению граммофона, который сейчас выставлен в Доме Покровских. Сложностей оказалось немало. Раструб был сломан в месте основания, много времени отняло восстановление красочноя слоя трубы резонатора. Понимаете, музейный предмет не обязательно должен быть функциональным, он должен скорее нести в себе некую информацию, быть свидетельством определённой эпохи. Но мы также задались целью, чтобы граммофон работал. Все металлические элементы были сильно поражены коррозией, но в итоге нам удалось его починить.
— Какого года этот аппарат?
— Датировку указать сложно, так как аппарат сборный. Части его производили в разных концах света. Мембрана, например, была произведена фирмой Exibition, которая объединяла мастерские в Лондоне, Париже и Берлине. Игла была под маркой «Татьяна» — предприятие немецкое, а сам механизм швейцарский.
— На граммофон можно ставить любые пластинки?
— Нет, под строго определённую скорость. Запускаем довольно редко — это делаю либо я, либо Иван, потому что механизм достаточно хрупкий. Важно крутить ручку осторожно и чувствовать напряжение пружины. Её, конечно, можно заменить в случае поломки, но это уже не будет уникальная деталь.
— По тем временам это, наверное, был очень престижный предмет?
— Граммофон стоил в начале XX века примерно столько же, сколько и 3-5 коров. Это очень приличные деньги.
Главное — «Не навреди»
— Каких правил должен придерживаться реставратор?
— Работу реставратора можно сравнить с работой врача. У нас даже принципы одни и те же — «не навреди». Где-то можно обойтись поддерживающей терапией, а где-то нужно кардинальное операционное вмешательство, как в случае с граммофоном. В отличие от человека, неодушевлённый предмет не может сказать, какие у него проблемы. Задача реставратора — самому определить сохранность предмета, назначить необходимое «лечение», провести комплекс работ по восстановлению сохранности, и, в дальнейшем, отслеживать состояние предмета. Поэтому на каждый предмет у нас заведён свой паспорт, в котором мы фиксируем все манипуляции, проводимые с «пациентом», его историю и фиксируем его состояние в ходе регулярных осмотров. Так что реставрация — это очень долгий, комплексный и непрекращающийся процесс.
Важно также различать музейную и коммерческую реставрацию, при которой реставратор иногда исправляет предмет по воле заказчика, нарушая изначальный облик. В последнем случае всё идёт от заказчика. При музейной реставрации главное — сохранить историю, а где-то её узнать.
— Можно ли привести пример такого расследования?
— У меня в 2017 году была в работе швейная машинка «Зингер» — грязная, сильно коррозированная, и, конечно, она не работала. Я её разобрал, провёл механическую и химическую очистку. В результате нам удалось разобрать инвентарный номер. По техническому заводскому номеру удалось узнать, что машинку изготовили в 1875 году.
Машинка на чугунном основании, на ней можно по-прежнему шить. Любопытно, что мы выявили участки с золочением. В 90-е годы эти машинки стали жертвой странной «утки» — мол, на них вал из титана и есть даже крупицы золота. На самом деле это, конечно, не так. Но люди поверили и старались добыть ценные металлы: сдирали позолоту, вытаскивали валы, а сами машинки выкидывали.
Как я уже говорил, сама реставрация — лишь часть работы. Приходится изучать массу источников. У меня сейчас в работе казачья шашка 1838 года, хотя на самом клинке стоит дата 1834 год. Видимо, клинок заготовили заранее, а рукоять приделали позже. Также стоит отметить, что реставрация — это всегда изучение нескольких смежных областей, и одним материалом мы не ограничиваемся. Недавно была сабля с рукояткой из кожи ската — пришлось изучать этот материал, хотя я специалист по металлу.
— Эту шашку использовали в бою?
— Да, она боевая. До этого у меня была сабля, произведённая в мастерских Solingen, которая, скорее всего, повидала Битву народов при Лейпциге (1813 год) и досталась кому-то из наших казаков как трофей. На голоменях сабли были изображены гусары. Когда видишь на клинке зазубрины, испытываешь, конечно, трепет.
Часто приходится работать с каслинским литьём. В прошлом году закончил реставрацию скульптурной композиции «Жанна д’Арк на коне» 1902 года. Не хватало только знамени. На каслинском заводе отказались отливать отдельно этот фрагмент, менеджер мне предложила приобрести полностью всю скульптуру. Но я совсем недавно удачно познакомился с коллекционером и независимым исследователем каслинского литья, который любезно подарил мне недостающий фрагмент — знамя, которое немножко надо доработать, чтобы вернуть фрагмент на своё место, и скульптурная группа будет полностью восстановлена в своём историческом и культурном значении.
Эта проведённая работа ещё раз доказывает знаменитую аксиому исследователя: «Кто ищет, тот всегда найдёт».
От скальпелей до зубочисток
— Реставратор должен изначально быть художником?
— Я по первому образованию искусствовед. И моё образование, конечно же, помогает мне в моей работе. Но реставрация так устроена, что там важны знания в физике, химии, истории, сопромате. Важно обладать синтезом художественных навыков и технических умений.
Хоть профессия называется «художник-реставратор», мы не можем привносить в изделие своё. Характер художника в нашей работе должен заглушаться состоянием предмета. Художники создают искусство, а мы, всё-таки, его сохраняем. Поэтому для нас важно не привносить что-то своё, а восстановить историческую и культурную информацию и передать её последующим поколениям.
— Вы сами находили старинные предметы, которые просто валялись на улице, а потом оказались в музее?
— Каждый из нас постоянно что-то находит, так как мы по иному смотрим на вещи. Помню, в 2015 году я прогуливался по берегу Первого озера и вдруг в воде увидел огромные клещи для транспортировки и укладки шпал на железной дороге. Таких в музее не было. А бывает, что приносишь семейные реликвии. У меня самого прадед был кузнецом, от него осталось много вещей, которые я перенёс в музей и постепенно их восстанавливаю.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
