Челюстно-лицевой хирург Александр Алабугин впервые попал на своё будущее место работы... в детской коляске. Тогда эту должность занимала его мама Людмила. Спустя годы они стояли за одним операционным столом проводя сложнейшие операции, которые часто спасали не только внешность, но и жизни сотням детей и взрослых. О том, почему никогда не мыслил себя в другой профессии и как вернул облик «мальчику без лица» Александр рассказал корреспонденту chel.aif.ru.
Врождённые патологии — одни из самых сложных
Анна Микула, chel.aif.ru: Александр Владимирович, пожалуй, самый известный далеко за пределами вашей больницы случай из вашей практики — это спасение уральского «мальчика без лица» Вани Веретянкина. По сути, вы тогда подарили ему шанс на нормальную жизнь.
Александр Алабугин: Да, операция была больше 17 лет назад, но я до сих пор помню этого мальчика. Ребёнок общительный, несмотря на то, что был совсем маленьким тогда, держался большим молодцом. У него была патология неба, альвеолярного отростка и отсутствие носа. Это врождённая патология — одно из сложнейших вмешательств, навыками для которой владеет достаточно немного людей в челюстно-лицевой хирургии. Так как первичная операция проводится в детском возрасте, после длительной подготовки очень важно участие родителей, их настрой. И здесь надо отдать должное папе и маме мальчика, которые делали всё возможное, чтобы помочь. От близких людей пациента требуется огромное терпение и любовь. Врождённая патология — это многосоставная проблема. Здесь участвует сразу несколько специалистов — ортодонты, логопеды, педиатры. Поэтому процесс восстановления небыстрый.
— Насколько я знаю, вы проводили операцию вместе с вашей мамой Людмилой Алабугиной?
— Такие операции проводятся детям в среднем в возрасте полутора-двух лет. В то время самым нашим опытным доктором была Людмила Васильевна. Это достаточно сложная процедура, с которой одному хирургу не всегда удаётся справиться одному, поэтому нужен ассистент. Им на тот момент выступал я.
— Какие операции вы сейчас выполняете?
— Все весь спектр челюстно-лицевых операций, начиная от врождённой патологии, воспалительных заболеваний, травм и заканчивая ортогнатическими, пластическими операциями. Это все выполняется на базе отделения Челябинской областной клинической больницы.
— А какие сложные случаи были у вас на практике?
— Тут трудно разделить. Для кого-то это очень сложно, а для тебя, когда ты умеешь, это уже может даже в некоторых местах быть рутинным. В каждой сфере могут быть достаточно серьёзные заболевание, тяжёлые случаи. Те же самые врождённые патологии. Немного врачей, в принципе, хотят ими заниматься, потому что это маленькие дети. Это контакт со многими специалистами, ведение пациентов лет до 17, а иногда и дальше. Это тяжёлые флегмоны на полости рта, шеи, которые переходят в средостение. Это жизнеугрожающие заболевания, которое надо тоже уметь оперировать. Ну и, конечно же, это ортогнатическая хирургия, протезирование суставов в челюстно-лицевой области — серьёзные, достаточно тяжёлые вещи, длительные операции, которые требуют умений, знаний. Без опыта здесь никуда.
— А есть какие-то операции, которые делаете вы и ещё буквально единицы хирургов в России?
— У нас есть серьёзные федеральные центры, где мы проходим курсы переподготовки, получаем специализацию. Там люди это умеют, они нас учат, и потом мы здесь уже на практике делаем операции. Но возвращусь к той же самой врождённой патологии. Например, в Челябинской области, ими занимаются три хирурга. И всё. В Екатеринбурге тоже три-четыре человека. В Курганской области никто не занимается. Это достаточно узкая специализация. Той же ортогнатической хирургией тоже не каждый специалист занимается. Той же лазерной челюстно-лицевой хирургией в Челябинской области владеет один человек — я. Это уникальная технология, которая снижает риски осложнений, реабилитацию и болевой синдром у пациента. Это не большая операция, а несколько маленьких проколов, которые через несколько дней практически не видно.
Начинал санитаром в своей больнице
— А вы всегда знали, что будете челюстно-лицевым хирургом?
— У меня серьёзного выбора не было. Меня сюда, в эту больницу, возили ещё на коляске. А потом мама на должности завотделением была настолько загружена на работе, что постоянно срывалась по первому звонку. Например, гуляем мы с братом, а у неё срочный вызов. Она брала нас в охапку вместе с нашими санками и везла с собой. Конечно, в детстве я не мечтал быть челюстно-лицевым хирургом. По-моему, как многие мальчишки, хотел быть полицейским или пожарным, точно уже не помню.
А во взрослом возрасте, когда поработал в этом отделении и санитаром, и медбратом, побывал в институте, уже состоялся осознанный выбор. Я поступил в медакадемию на лечебное дело. А потом получил специализацию в челюстно-лицевой хирургии.
Мама — мой главный учитель
— А кого их коллег можете назвать своими учителями?
— Таких людей немного, буквально несколько человек. В те годы уже работали Алексей Финадеев, вот он. И, конечно, главный мой учитель — моя мама, Людмила Алабугина. Она уже не работает сейчас. Но в своё время научила меня выполнять нашу работу с удовольствием. И ещё более важное — ответственности: даже если нет удовольствия в какие-то моменты, нужно делать работу качественно. А ещё — человечному отношению к пациентам. Хотелось бы и обратного тоже. Не всегда это получаешь.
— У вас достаточно сложная ещё и в психологическом плане профессия, потому что люди к вам приходят с каким-то несчастьем, плачут, им страшно и больно. Как вы с этим справляетесь?
— Я привык разделять работу и личное время. Поэтому работа — это основная нагрузка. Понятно, что она никогда не оставит. Как руководителю мне постоянно звонят, советуются. Но я стараюсь заниматься этим в рабочее время. А дом — это семья, какие-то увлечения. И это важно стараться различать.
— Насколько далеко шагнула челюстно-лицевая хирургия с момента, когда вы только пришли работать, что нового появилось?
— В каких-то сферах, таких как воспалительные заболевания, флегмоны, в основном это классическая методика разрезов, дренирования, антибактериальная терапия, может немножко антибактериальная терапия поменялась, какие-то препараты добавились. Это за несколько десятилетий с лишним моей работы. А в каких-то направлениях, в таких, как ортогнатическая хирургия, изменение челюстей, хирургическая методика, это достаточно шикарно. Далеко пошла цифровизация, то есть компьютерная томография, компьютерное моделирование. Возможно сделать какие-то импланты индивидуальные. Все это возможно в связи с развитием именно технологий.
— Когда этого не было, как выходили из положения?
— На макете, делали слепки из гипса, разрезали, рисовали. Именно так примерно оно и было. Сейчас намного проще происходит планирование операций.
«Иногда провожу по несколько операций в день»
— Александр Владимирович, я вот пока тут пыталась до вас дозвониться, это такой целый квест был. У вас практически каждый день то лекции, то операции...
— Да, каждый день операции идут, иногда бывает по несколько операций в день. По отделению выполняют порядка от 4 до 8 операций в день. Это только плановые. Есть ещё экстренные ситуации, которые занимают 50% всей работы отделения.
— И вы ещё преподаёте при этом?
— Да. Я в медицинском университете Челябинска. Специальность — челюстно-лицевая хирургия.
— Насколько сильно изменились современные студенты с поколением, когда вы учились, может быть, в чем-то лучше, в чем-то хуже они стали?
— Скажем так, есть сильные студенты, есть послабее, а есть те, кто просто не хочет учиться. Ну, это как, наверное, и во всех специальностях, во всех институтах бывает. Ну, кто не хочет учиться, отсеиваются в ближайшие курс-два. Но это во все времена так было. Вопрос не в поколении, а в настрое на учёбу — какая мотивация у людей, что они хотят. Кто-то как повинность отбывает, а кто-то стремится к специальности, к своей мечте.
— А у вас не было мысли посвятить себя исключительно науке или вам нравится именно работать практикующим хирургом?
— Нет, мне нравится оперировать. Это ежедневные новые случаи, динамика.
— И вы сразу можете оценить результат своей работы.
— В основе своей, да. И когда видишь — получаешь моральное удовлетворение от проделанного. Это тем более, если есть положительный результат.
Дочь продолжила семейную традицию
— А что самое сложное в работе хирурга?
— Наверное, грубо прозвучит, но с пациентами не надо быть слишком мягким. С ними важно говорить и рассказывать правду, не смягчая ситуацию. Это в дальнейшем самому пациенту поможет избежать разочарования от несбывшихся ожиданий. Поэтому первое — это честность. А второе для каждого доктора, повторюсь, умение переключаться. Вот есть работа, есть отдых, чтобы не зацикливаться на каком-то одном моменте.
— А как вы отдыхаете?
— Я увлекаюсь охотой, я увлекаюсь садоводством. Тут такое разнообразие, разное абсолютно. Выращиваю всё, что растёт на огороде. А охочусь на тех, на кого удаётся получить лицензию.
— На медведя?
— На него не довелось. Медведь у нас по большому счёту не водится, надо далеко уехать. И это очень опасное животное. Тут надо знать, как на него охотиться.
— А в целом охота — это затратное хобби?
— Это достаточно дорогое удовольствие, да. Оружие, патроны, поездки, обмундирование, приборы ночного видения. Всё это недёшево.
— Читала ваше интервью 2014 года, когда ваша дочь была ещё совсем маленькой, и у вас там спрашивали, не хочет ли она продолжить семейную традицию. Тогда было понятно, что человек ещё совсем ни с чем не определился. Сейчас изменилась ситуация?
— Дочь в этом году поступила в медицинский институт. Дальше уже будет видно, какую специализацию она выберет. Это её выбор, без моего давления. Она видела, насколько это тяжёлая работа и видела, почему сначала бабушка, а потом и я так ей увлечены. Всё потому что она приносит большое моральное удовлетворение.
Подписывайтесь на АиФ в  MAX
|
